• A
  • A
  • A
  • АБB
  • АБB
  • АБB
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта
Контакты

Адрес: 105066, г. Москва,
Старая Басманная ул., д. 21/4

 

🧭 Как до нас добраться

 

Телефон: +7 (495) 772-95-90 доб. 22734

E-mail: ling@hse.ru

Руководство
Заместитель руководителя Ахапкина Яна Эмильевна
Глава в книге
‘No way!’ Discourse formulae of disagreement in Russian and Eng-lish: a comparative study.
В печати

Kozyuk E., Badryzlova Y.

In bk.: Computational Linguistics and Intellectual Technologies: Papers from the Annual International Conference “Dialogue” (2021). Iss. 20. 2021.

Препринт
Effort versus performance tradeoff in lemmatisation for Uralic languages

Tyers F. M., Bibaeva M.

Proceedings of the Sixth International Workshop on Computational Linguistics of Uralic Languages. 2020.iwclul-1.2. Association for Computational Linguistics, 2020

«Хочется сохранить связь с Лионом в виде отношений с коллегами и обмена студентами»

Профессор школы лингвистики Нина Добрушина в минувшем году получила престижную исследовательскую стипендию EURIAS и отправилась на 10 месяцев в Лион. В интервью сайту школы она рассказала, что представляет собой Collegium de Lyon, каково работать в его междисциплинарном научном коллективе и почему исследователей обязывают обедать вместе, а также поделилась опытом общения с баранами редкой породы.

Расскажите, как вы узнали о Collegium de Lyon и почему решили туда поехать?

Collegium de Lyon принадлежит к сети научных учреждений, которые называются Institute of Advanced studies. Я узнала про эти заведения, когда в 2009 году оказалась в таком институте в Хельсинки. Я там была на короткой стипендии для ученых из России и Балтии, так что я не принадлежала к элите этого института. Но я хорошо поняла, что это прекрасное место для того, чтобы заниматься исследованиями.

Расскажите об этом месте подробнее. Я почитал описание на сайте Collegium de Lyon, выглядит просто шикарно — такая «башня из слоновой кости» для учёных. Особенно порадовало про «space of freedom for a small community of high-level scholars».

У этих институтов есть несколько особенностей. Во-первых, там нет постоянных сотрудников, все временные. Во-вторых, институты обязательно междисциплинарны. Идея такая, что ученые из разных областей в случайном общении друг с другом будут порождать новые идеи. Поэтому в этих институтах уделяется специальное внимание организации неформального общения. Кроме еженедельного семинара, и в Хельсинки, и в Лионе в обязательства входит обед с коллегами раз в неделю. Обед организуется и оплачивается институтом. Считается, что за обедом люди говорят о науке (кстати, говорят) и опять-таки рождаются идеи. Говорят, в Америке есть институты, где обедать нужно каждый день… В-третьих, с ученых не спрашивают публикаций по итогам проекта; ну то есть прекрасно, если они есть, но в обязательства не входит. Ты можешь сидеть и двигать какую-то фундаментальную затею, которая не выливается в немедленную публикацию.

Так что да — это в некотором смысле шикарно. Сидишь и пишешь то, что хочешь.

Сложно ли туда попасть, как происходит подача заявки, отбор кандидатов?

Есть разные пути. Я, кстати, этого не понимала, когда подавала. Я пошла самым трудным путем и подала заявку через EURIAS, такое европейское объединение этих институтов. Там самые высокие стипендии, но и конкурс высокий. Сейчас посмотрела в переписку. В письме, которое я получила в декабре 2015 года, написано, что я прошла во второй тур и что из 817 заявок было отобрано 159. А в конце осталось 42, из них половина, как у меня, senior, а половина — junior.

Заявка сама была небольшая, никаких особенных трудностей я не помню. С РНФ не сравнить… Но, как мне кажется, есть некоторые особенности. Во-первых, хорошо, если проект междисциплинарный, хоть немного. Поэтому я выбрала для заявки социолингвистику. Во-вторых, хорошо, если он масштабный. Ну, то есть выглядит как крупное исследование, не как частная проблема. В-третьих, важно указать связи с теми институтами, куда вы хотите поехать: назвать знакомых ученых, объяснить, как вы будете с ними сотрудничать.

Забыла сказать: когда подаешь, нужно указать, в какие институты хочешь попасть. Не больше трех. Можно один, но это уменьшает шансы. И когда проходишь первый тур, то дальше эти институты сами решают, кто из них хочет тебя взять. Я подала в Лион, Уппсалу и Иерусалим — так что могла оказаться совсем в других климатических условиях.

А вообще в эти институты можно попасть и другим путем — через местный университет. Я не знаю, какая там процедура, но точно нужно, чтобы в вас были заинтересованы конкретные люди из местного университета. Чтобы они сказали — вот с этим человеком мы хотим сотрудничать.

У нас в Коллегиуме что-то около пятнадцати мест, из них четверо — со стипендией EURIAS, а остальные попадали через университет Лиона. Бывают институты гораздо большего размера. В Хельсинки, мне кажется, было человек сорок.

Как организована ваша работа? Опишите типичный рабочий день исследователя в Collegium.

Тут и рассказывать нечего. Утром приходишь в офис и садишься за компьютер… Встаешь вечером. Можно прийти днем, можно вообще не приходить. Есть люди, которые работают дома и в офисе почти не появляются. Еще у некоторых рабочие кабинеты в других подразделениях — если их местные коллеги им такие кабинеты предоставили. Только по понедельникам приходить обязательно — в десять утра семинар, в двенадцать тот самый обед.

Но при этом мы все много бегаем в другие научные подразделения Лионского университета — ходим на семинары, делаем доклады. Некоторые пишут работы совместно с лионскими исследователями. Я тоже сделала доклад в так называемой DDL — Laboratoire dynamique du langage, а в феврале начала вести небольшой курс, здесь это называется ателье, вместе с одной местной коллегой. Ателье устроены так. Берется какая-то тема, ведущий (ведущие) читают одну или две вводные лекции, в которых рассказывают, как это бывает устроено в языках мира. А дальше на каждом семинаре кто-то из участников рассказывает, как это устроено в том языке, которым он занимается. Чаще всего это аспиранты. В DDL очень часто в качестве PhD пишут грамматику какого-нибудь языка, чаще всего — амазонского. Вот сейчас я вторую неделю обсуждаю с местными аспирантами, как устроены императивы в их языках. Очень интересно.

28 марта был день, посвященный кавказским языкам, — большую часть занятий провёл М.А. Даниэль, а я рассказывала про наклонения в дагестанских языках.

В общем, в Лионе обнаружилась довольно активная лингвистическая жизнь — здесь есть с кем общаться и работать.

На сайте сказано, что Collegium принципиально международен и междисциплинарен, нацелен на сотрудничество исследователей из разных областей. Ощущаете ли вы положительный эффект? Действительно ли лингвисту-исследователю помогает соседство с историками, литературоведами, философами?

Ну, вот не знаю, честно говоря. Идея привлекательная, но умозрительная. Что соседство бывает очень полезно — мы хорошо знаем по школе лингвистики. Но сказать, чтобы здесь люди что-то вместе придумывали, я пока не могу. Пожалуй, полезно то, что на докладах задают много вопросов и ты лучше понимаешь, как рассказывать так, чтобы было понятно всем. Вот вчера один очень ядовитый американский историк добивался от коллеги-лингвиста ответа на вопрос, для чего изучать языковые структуры. С непривычки такие вопросы раздражают, но вообще-то полезно научиться отвечать на них. Мне кажется, эффект этой вынужденной междисциплинарности я еще осознаю со временем.

Конечно, еще всегда полезно увидеть, как устроен академический мир в других странах и в других специальностях. Что ценится, что нет… Например, очередной раз убеждаюсь, что сфокусированность Вышки на квартилях журналов — это все-таки не универсальное явление. Мои коллеги широко раскрывают глаза, когда слышат слово квартиль. Им оно неизвестно. Хотя в журналы попасть стремятся все, университетские рейтинги тоже во многих странах имеют значение. Но вот такого, чтобы как мы знать назубок все журналы 1-2 квартилей, — этого нет, это наше ноу-хау.

Уйти на время от мира и погрузиться в свое исследование — мечта для многих. Но часто сам объект исследования не позволяет такой роскоши. Вы занимаетесь «Атласом многоязычия Дагестана». Понятно, что это уже не полевая часть работы, но все-таки не мешает ли, например, удаленность от российских коллег-кавказоведов?

Что касается моего проекта, то у меня лежит большое количество данных, которые были собраны в экспедициях и организованы в таблицы Excel. Я лично пользуюсь этими данными, когда делаю доклады и пишу статьи. Но больше они никому не доступны. Мне кажется это неправильным, потому что данные уникальные и очень интересные. К тому же проекту нужен некоторый пиар — например для того, чтобы, когда дело дойдет до издания книги, было легче найти издателя. Поэтому я хотела выложить эти данные онлайн, причем в таком виде, который позволяет их по-разному сортировать и видеть тенденции в формате графиков и диаграмм. Для этого нужно было, во-первых, время, чтобы подумать, почистить данные, перевести на английский некоторые части. А во-вторых — деньги, потому что нужно заплатить людям, которые выполнят техническую часть работы. Эта стипендия дает обе возможности. Она предполагает research expenses, то есть деньги, которые можно потратить на расходы, сопутствующие исследованию.

Кстати, к вопросу о пользе междисциплинарного коллектива — мне было важно обсудить с западными исследователями, в какой мере можно наши данные открывать. Там ведь много личной информации (имена, годы жизни, биография), и не так просто разобраться в том, что можно вывешивать онлайн, а что нельзя. Мне помогли коллеги социологи и антропологи.

Но кроме этого проекта, у меня еще много других, которыми я здесь занимаюсь. Разные статьи, которые планировались, но не были написаны, здесь удается продвинуть.

Есть ли формальные обязательства по результатам вашего пребывания в Collegium? Что ожидается в итоге? Будет ли какой-то отчет? И есть ли персональные ожидания?

Про формальные я уже говорила: два доклада и небольшой отчет. Персональных тьма: открыть красивый сайт с «живыми» графиками, отослать в журналы несколько статей и обязательно завязать контакты со здешними учеными. Кроме того, хочется, чтобы осталась связь с Лионом в виде отношений с коллегами. Надеюсь, удастся заключить договор об обмене студентами.

Остается ли свободное от исследований время, удается ли что-то смотреть, где-то бывать?

Здесь очень ясно разделяется рабочее и нерабочее время. И это тоже большое отличие от Москвы… С середины дня пятницы в офисе местных людей уже не встретить. Секретарша в полдень говорит «A la prochaine!» и уходит до понедельника. В школе и в садике двухнедельные каникулы каждые два месяца: в конце октября, декабря, февраля, апреля… И на этот период отменяется все: закрывается детский сад, отменяются дополнительные занятия для детей (типа кружков и секций), семинары в институте и в DDL — вообще все. То есть формально это не отпуск, но по факту тебя нигде не ждут. Мы по-московски не всегда этому рады. Когда эти каникулы наступили первый раз, я растерялась — а работать-то как? Ну, теперь уже освоились: договариваемся о лекциях в других университетах, списываемся с друзьями, бронируем гостиницы, едем куда-нибудь. Так что да — удается!

Виноградники в окрестностях Лиона, фото Михаила Даниэля и Нины Добрушиной

Поделитесь самым ярким впечатлением от стажировки (любым).

А можно не самое яркое, а самое последнее? Мы живем на краю кампуса Ecole Normale Superieure. Кампус представляет собой парк, небольшой, но очень приятный. И в дальнем от нас углу живут бараны. У них там загон — между библиотекой, столовой и учебным корпусом. Мы иногда заходим пообщаться (успеха у них не имеем). Так вот только что мне прислали ссылки, из которых следует, что это редчайшая порода баранов, которая называется Soay. Они происходят с маленького шотландского острова и обладают некоторыми совершенно необычными свойствами. Завтра пойдем поздороваемся с ними более почтительно.

Баран породы Soay, фото Wikipedia