День рожденья Анны Константиновны Поливановой

4 апреля — день рожденья Анны Константиновны Поливановой (1945 – 2025), выпускницы ОСиПЛа первых выпусков, воспитавшей не одно поколение лингвистов. Многие из них преподавали и преподают нашим студентам. Сегодня мы рассказываем о ней тем, кто не был с ней знаком. Автор текста — Екатерина Владимировна Рахилина.

Анна Поливанова (вторая слева) со своими дипломницами (слева направо): Екатерина Рахилина, Елена Казакевич, Марина Воронцова. 1980 год

Из личного архива Анны Поливановой

Мы познакомились с Анной Константиновной почти 50 лет назад — на зачете по старославянскому, который она у нашей группы не вела, зато принимала (наверное, наш преподаватель заболела) — и мало кто сдал ей тот памятный экзамен с первого раза. А во втором семестре она пришла к нам преподавать морфологию, и, честно сказать, если бы не это, я бы, может быть, перевелась с ОТиПЛа: тогда, в начале первого курса, мне трудно было представить, сколько всего интересного и живого будет потом: и курсы Зализняка, и Кибрик, и экспедиции, — но это действительно было потом. А в самом начале мне почти все, кроме введения Зализняка, казалось не таким привлекательным, как я ждала, а Зализняк смотрелся случайным исключением. Но и потом Анна Константиновна вела у нашего курса множество разных курсов, а у нее скучно не было никогда.

Трудно сформулировать, в чем была суть ее обучения, почему те, кто прошел через ее руки, чувствуют себя, кто больше, кто меньше, ее учениками на всю жизнь. Действительно, в МГУ, а потом и в РГГУ была Школа Поливановой, но никогда не было единой доктрины, общей научной темы или задачи: мало кто сейчас, как она, занимается старославянским или морфонологией. Нет, не тема и не задача — страстная идея о том, что наука (лучше — математика как ее главный прототип, но и лингвистика как ее своего рода недовоплощение) — это что-то главное, неземное и возвышенное, ради чего можно всем земным пренебречь. Это очень спасало 50 лет назад — да, пожалуй, и сейчас порой спасает. А раз так, то заниматься такой наукой надо по гамбургскому счету, максимально приближаясь к великим. Великих в лингвистике было двое, оба — ее учителя: Андрей Анатольевич Зализняк и Игорь Александрович Мельчук. Для остальных была своя сложная иерархия: где-то Холодович, где-то Падучева, где-то Апресян, — и она время от времени менялась, а эти двое — всегда великие, но Зализняк выше всех. Непререкаемым авторитетом был Владимир Андреевич Успенский, тоже учитель Анны Константиновны, математик, который создал новую лингвистику и иногда писал лингвистическое — его мы тоже читали.

Собственно, именно благодаря Анне Константиновне целое поколение (а как бы не несколько поколений) ее студентов приобщилось к самым современным идеям отечественной лингвистики, а через них и мировой. Это было нетривиально уже потому, что и Мельчук, и Апресян, и Жолковский были в то время персонами нон грата, не упоминаемыми в стенах университета, да и Зализняк не был в почете. А мы читали и обсуждали их взахлеб. Наша задача была, читая, понять, где автор был недостаточно точен или слишком упростил дело: где сбоят принципы обязательности и регулярности («Русское именное словоизменение») и почему только что опубликованное Мельчуком в «Семиотике и информатике» определение корня на самом деле не работает.

 

Мы увиделись первый раз в январе на том экзамене, в общем, случайно. Но скоро случилась следующая встреча — может быть, и не случайная: я попала к Анне Константиновне в «куст» проверять лингвистические задачи. Кто не знает — есть такая Московская Традиционная лингвистическая олимпиада (в просторечии «традиционка»), которую создали когда-то на ОТиПЛе (тогда — ОСиПЛе), она поддерживалась и поддерживается усилиями студентов и выпускников, сейчас уже не одного МГУ, а трех университетов. На первом курсе меня туда позвали волонтером проверять работы школьников. Было интересно, потому что я год назад была на их месте, и страшно потому же. Результаты проверки каждой задачи сводятся в тройке, которая называется «куст», а совещание проверяющих в этой тройке — «кустованием». Начальником моего куста оказалась Анна Константиновна. А кустование происходило у нее дома.

Так я впервые попала в этот удивительный дом на улице Казакова, где потом бывала бессчетное число раз, одна или с кем-то из сокурсников, прежде всего с Маришей Воронцовой, которая тоже писала все свои курсовые работы и диплом у Анны Константиновны и тоже ходила к ней домой. А куда еще? Кафе тогда не было, в университете было совершенно голо, голодно и неуютно: буфетов вечером нет, а днем в них нет съедобной еды, кафедра запиралась бессменной лаборанткой Надей, 949 была отлично обжита – но полна взрослого народу. Значит, домой. Это передалось по наследству: много лет подряд наши собственные студенты тоже приходили к нам, независимо от наших квартирных обстоятельств – да и до сих пор приходят, хоть есть и кабинеты, и кафе, и зум.

А дома у Анны Константиновны был маленький Николка и малюсенькая Шура (а потом и Тема) — было, зачем спешить домой. Но часов в 9 – 10 маленькие дети засыпали и в доме появлялись другие дети Анны Константиновны — студенты. К студентам все относились хорошо, даже нежно. Никому не надо было снимать уличные ботинки, на кухне поили чаем (мама Анны Константиновны, Маргарита Густавовна, очень строгая на вид), расспрашивали и подбадривали. (Много позже, когда мы с Володей пришли вдвоем, к столу собрались все и в нашу честь открыли бутылку вина). Приходил Витя Живов — он был мужем сестры Анны Константиновны, Маши, как потом неожиданно оказалось, старшей. Витя всегда рассказывал что-то веселое, Маша всегда смеялась со всеми — и они для нас так и остались с тех пор Витей и Машей, рядом с Анной Константиновной. Иногда откуда-то из глубины дома появлялся Никита Охотин (тоже с тех пор навсегда Никита), и, если дело шло совсем к ночи, то есть к последним поездам метро, шел нас с Маришей провожать. Дом, невысокий, но массивный, старого красного кирпича, стоял как-то немножко в стороне от других и снаружи смотрелся не московским, а мрачновато-питерским, таким рогожинским. Да и квартира, полная книжных шкафов в высоченный потолок, тоже представлялась по-питерски бесконечной — хотя, конечно, такой не была, но сколько же народу в ней помещалось! Улицу я помню всегда темной и безлюдной. Мимо чего-то заводского она вела к слабо освещенному тоннелю под путями Курского вокзала, который шел к метро. Сейчас там светло, все перестроено, я хожу через этот тоннель на работу и издалека вижу тот дом — немножко громоздкий и совсем состарившийся в новом окружении. А тогда...

 

Тогда этот дом был центром моего обучения — вторым после гуманитарного корпуса МГУ. И это было нестандартное обучение, которое мне очень подошло. Была полная свобода: делать разрешалось все, задавалась только область для размышлений. На втором курсе, по-моему, была морфонология, на третьем было что-то про пассив — но я все-таки не помню, что именно. А на четвертом — помню: наверно, потому, что курсовые четвертого защищались – давали 4 минуты на речь на переполненной студентами кафедре — конечно, без презентаций и хэндаутов :). Это было про возвратность и вылилось в классификацию русских возвратных глаголов поверх Янко–Триницкой: например, что стричься, в отличие от умываться, — это обычно не ‘стричь себя’, а (метонимически) ‘каузировать кого-то стричь себя’, хотя и покрывается семантикой возвратного -ся — и про другую метонимию возвратности. А дальше был диплом. Анна Константиновна сказала: «Посмотрите на дательный падеж — вот бывает dativus ethicus…» И была долгая история поиска сюжета, и вышел dativus вовсе не ethicus, а посессивный, как потом оказалось, представлявший довольно известную проблему, на которую удалось посмотреть под неизвестным углом.

Сейчас я думаю, что угол был подсказан Анной Константиновной — а если и нет, вышел из ее общего научного воспитания, воспринятого от Андрея Анатольевича: нужно посмотреть все данные сплошь, руками, и только тогда получится хорошая классификация, а с ней и решение задачи. В дипломе это получилось с глаголами, потом — с классификациями предметных имен, и далее везде до сих пор, и оказывается, что иначе неинтересно. Общая задача в том, чтобы при интерпретации полных данных не осталось исключений, а это, как теперь говорят, вызов, и лингвистическая наука становится страшно азартным делом. По ходу решения меняются гипотезы, возникают неожиданные препятствия в виде плохо интерпретируемых случаев — это все похоже на то, как искать в лесу дорогу. Но потом же находишь!

Это опять уроки Анны Константиновны, которые во мне живут. Она учила сразу лингвистике и жизни, и ее советы, и доводы в пользу того или другого часто формулировались в пересчете на окружавшую ее или нас реальность. «Ну Катя, ну как же вы не понимаете, это же невозможно! Это как если бы Кибрик оказался не Кибрик, а Городецкий!» Или: «Это как если бы ко мне пришел Николка и спрашивает...»
А еще были важные обучающие анекдоты. Первый — еще во время того самого кустования, когда надо было рассортировать школьные решения и выставить наконец оценки, а все никак не получалось какие-то работы отнести туда или сюда. И тогда была мастерски рассказана история про владельца двух петухов, черного и белого, который пришел к раввину советоваться, какого из них пустить на суп. Сам он не мог решиться и все говорил раввину: «Тогда белый будет очень скучать» или «Тогда черный будет очень скучать», пока тот не положил этим сомнениям решительный конец: «Пусть скучает!» – и не только сомнениям бедного еврея, ведь у каждого время от времени возникают свои черно-белые петухи...

Иногда на месте таких анекдотов возникали истории про лингвистов — в разное время разные, часто в полном противоречии друг с другом, и, наверняка, вдохновенно сочиненные (хотя я абсолютно уверена, что в момент рассказа Анна Константиновна точно верила, что так оно и было на самом деле). Но это не так важно, а сейчас и подавно: Анна Константиновна была человек творческий, сверхтворческий, и все устные рассказы были частью ее личности — убавить никак нельзя. Помню, как она правила текст диплома и рассказывала, как Мельчук всегда многажды переписывал свои статьи — и какую-то 37 раз. Это был красочный, как всегда абсолютно убедительный и очень утешительный рассказ: если уж Мельчук, то и мне положено, — а уж правда или нет — не так важно. Сейчас-то кажется, что 37 — это вряд ли. Но я поверила и запомнила :). Само собой, диплом тоже переделывался, редактировался, и наконец был отдан машинистке (какие были времена!), переплетен в зелененький коленкор — и вот, когда мы с Анной Константиновной обсуждали речь к защите, оказалось, что (о ужас!) надо совсем поменять заключение. А времени на перепечатку нет. Ну что — старое заключение было выстрижено ножницами, а новое аккуратнейшем образом вклеено утром в день защиты. Незаметно. Но не для Зализняка, который был в комиссии. Он тщательно разглядывал мой диплом и потом сказал со своей особенной иронией/ехидством: «Ну, вы, кажется, совсем недавно закончили работать над дипломом...»

 

Личность Анны Константиновны была очень притягательна. Кажется, мы были первым курсом, на котором она начала преподавать. А дальше ее популярность росла и росла, люди приходили к ней писать курсовые, и на каком-то курсе помладше их было уже, как я помню, 14. И это всего один курс. Она, если не бояться высоких слов, была сгустком энергии молодой науки, и студенты это чувствовали. В этой науке были открытия, новые горизонты и бесстрашие перед старым, которое, конечно, казалось отжившим свое. Искать чужие ошибки было здорово — интереснее, чем исправлять свои. Главное было поставить задачу, похожую на математическую, а потом ее решать — и решить: победа! Рядом, за стенкой, на традиционной кафедре общего языкознания (которую в 82-м году объединили с нашей), у тамошних седовласых старцев было принято спрашивать студентов: «Ну-с, молодой человек, а кто до вас решил эту проблему?» По нашу сторону баррикад, где царила Анна Константиновна, это был бессмысленный, глупый, смешной вопрос: зачем же решать проблему, если кто-то уже ее решал?! Мы первые, мы всегда первые. Главное — это придумать новое. И только потом, когда ты уже все придумал и написал, причем написал здорово, постепенно разворачивая свое решение, как в детективе, в самом конце, раскрыв будущему читателю все карты и рассказав, «кто убил», — можно заняться, как говорила Анна Константиновна, «поливкой», то есть подобрать подходящую литературу для списка и расставить в нужных местах. (А можно и нет — посмотрите статьи тех времен: и Зализняка, и Мельчука, и Филлмора, и Талми, и... страшно сказать, Хомского). Главное, повторюсь, было: новые идеи, споры и страсти вокруг них, пух и перья — та самая энергия, которую Анна Константиновна подхватывала и выплескивала на своих любимых студентов.

С тех пор исследовательская парадигма поменялась, накопился большой багаж теорий и всего опубликованного (с компьютерами-то быстрее!), энергия постепенно унялась, и Анне Константиновне наблюдать это было особенно грустно. В статье нужен абстракт, где ответ объявлен до начала расследования, во введении нужно искусно сплести сеть из предшественников, пусть мнимых, текст подогнать под стандартные рубрики и сделать его максимально доступным AI, который рвется к победе. Он победит — но не человеческое любопытство, радость открытия и научное человеческое общение, о котором нельзя забывать.

Есть такая вещь как лингвистический туризм — едешь на конференцию и смотришь географический мир. А есть научный мир, сообщество: занимаешься лингвистикой в хорошей компании таких же заинтересованных, как ты, людей. Анна Константиновна этот мир бесконечно любила, жила в нем и сама его создавала — как сад и как потом свою знаменитую школу: ее старшие курировали ее младших, и все друг друга знали. Мы были старшими — мы принимали экзамены, которые становились экзаменами и для нас самих, руководили курсовыми начальных курсов (конечно, советовались с Анной Константиновной, но, может быть, не всегда), а потом вместе делали конференции, работали или просто встречались на ее многолюдных днях рождения. Научный мир не чужд человеческого — в нем тоже время от времени случаются научные и обычные страсти и любовь, научная, а часто и простая, и часто неразделенная, ненужные обиды и зряшные восторги, и все такое. Это сложное Анна Константиновна тоже понимала, любила и даже творила, но и сама страдала немало, хоть всегда и говорила, что все чепуха, кроме самой науки и главного гамбургского счета.

 

А если из всего бывшего оставить что-то одно, главное, то вот.

Май. Тепло. Мы сидим на экзамене, я уже выпускница и на правах ассистента за столом в комиссии вместе с Анной Константиновной и Ариадной Ивановной Кузнецовой. Наверно, защиты — и вот-вот начнутся. А перед нами большой букет сирени, украшение преподавательского стола. И Анна Константиновна, молодая, легкая и веселая, мгновенно находит один за одним в этой сирени пятилепестковые цветочки и радуется-радуется. А мы не можем ничего найти. И я с восхищением понимаю: это счастье.

***

Интервью с Анной Константиновной можно прочитать и увидеть по ссылке.