Истории Школы лингвистики. Интервью с Дарьей Александровной Рыжовой

Д. А. Рыжова  — академический руководитель магистерской программы «Теория языка и полевая лингвистика»

Первая студенческая практика — Начало увлечений — В первом наборе компьютерной магистратуры — Менеджер и оператор ЭВМ — Появление магистратуры «Лингвистическая теория и описание языка» — Почти self made stories — Эффекты старого и нового — Как быть актуальными — Критерий удачной экспедиции — Сколько в языке способов сказать «да»

Публикуем интервью с Дарьей Александровной Рыжовой, академическим руководителем магистерской программы «Теория языка и полевая лингвистика». 

Первая студенческая практика

 — Как Вы пришли в Школу лингвистики?

 — Это очень длинная история. Дело в том, что я училась на ОТиПЛе в МГУ и где-то на втором курсе, в промежутке между первым и вторым курсом, на практике я познакомилась с Екатериной Владимировной Рахилиной. И, соответственно, оттуда-то всё и пошло. Вообще говоря, это тоже была смешная история, потому что на практику я шла к Владимиру Александровичу Плунгяну. Владимир Александрович Плунгян читал у нас на первом курсе лекции по общей морфологии. И это были такие волшебные лекции, несмотря на то, что они шли, как сейчас помню, первой и второй парой в среду. На них всегда был аншлаг совершеннейший, никто, мне кажется, не пропускал ни единой, и это было ужасно интересно, очень занимательно. Мы очень впечатлились с несколькими моими однокурсницами и пошли на практику специально к Владимиру Александровичу Плунгяну. Практика называлась «Разметка НКРЯ», что-то такое. Мы пошли к нему. А потом оказалось, что за именем Владимира Александровича Плунгяна скрывалась Екатерина Владимировна Рахилина, которая не была сотрудницей ОТиПЛа на тот момент. Так мы случайно познакомились с Екатериной Владимировной.

 

Начало увлечений

Сначала мы расстроились, потому что мы пришли к Владимиру Александровичу, а тут такое. Но потом довольно быстро оказалось, что это очень интересно. Мы занимались семантическими фильтрами для семантической разметки НКРЯ. Там надо было прописывать, с чем сочетаются прилагательные, чтобы потом автоматический дизамбигуатор, глядя на сочетаемость прилагательного с существительным, мог определять значение прилагательного. И всё это было до того, как началась мода на дистрибутивные модели и всё остальное. Мы руками просматривали весь корпус, выбирали существительные, которые часто сочетаются с нужными прилагательными и так далее. Оказалось, что это ужасно увлекательно, и находятся действительно всякие разные паттерны. Ну и мы на тот момент ещё ничего не знали ни про семантику, ни про что. И нас поражало, что прилагательное в разных значениях сочетается с разными существительными. Это для нас было огромное открытие, нам ужасно понравилось. И мы попросили Екатерину Владимировну руководить нашими курсовыми на следующий год и сделать нам спецкурс. Она согласилась, договорилась с кафедрой и действительно провела у нас спецкурс. А дальше как-то нам понравилось, и мы просили у неё каждый семестр новые спецкурсы. И каждый семестр, опять же, как сейчас помню, по вторникам с шести до девяти, у нас был спецкурс с Екатериной Владимировной на очень разные темы: про метонимию, про лексическую типологию, про грамматику конструкций, про всякие разные сюжеты. У нас было по семестру такого спецкурса по две пары в неделю, где мы очень мало слушали лекции, а вместо этого в основном друг другу рассказывали про какие-то статьи, про наши исследования. И Екатерина Владимировна нас всех направляла и нами руководила. Ну и вот так вышло, что я проработала все остальные годы с Екатериной Владимировной. То есть курсовую первого курса я писала ещё не с ней, а второго, третьего, четвёртого и, соответственно, диплом на пятом уже писала с Екатериной Владимировной. И очень много мы успели с ней всего вместе сделать. Мы очень много вместе работали на практиках, и Екатерина Владимировна брала нас к себе в разные проекты, вывозила на наши первые конференции — в общем, очень много с нами занималась.

 

В первом наборе компьютерной магистратуры

 

И, как мы потом узнали, Екатерина Владимировна параллельно с этим создавала Школу лингвистики в Вышке. Сам процесс создания происходил ещё не с нами, к тому моменту, как мы закончили пятый курс, там уже что-то такое было. Закончился уже, мне кажется, первый курс первого набора бакалавриата, и начиналась компьютерная магистратура. И вот Екатерина Владимировна нас взяла в Вышку сразу в двух ипостасях. Во-первых, она нас уговорила подать документы в компьютерную магистратуру, потому что это был самый первый набор, ещё никто о ней не знал. И для того, чтобы программа состоялась, у неё должно было набраться необходимое количество студентов. Поскольку это был первый набор, ещё не было никакого совершенно конкурса. И за счёт нашей подачи в том числе, там набрались первые 15 человек.

 

Менеджер и оператор ЭВМ

 

И параллельно Екатерина Владимировна нас взяла, я даже не знаю, как это сейчас бы называлось, работать лаборантами кафедры, как это называлось на ОТиПЛе — а в Вышке это называлось менеджером или как-то похоже. Моя официальная должность была оператор электронно-вычислительных машин, кажется. Но по сути, наша задача была менеджерская, примерно такая, какую сейчас выполняет Анна Евгеньевна Дьячкова, но тогда всё это было устроено немного по-другому. Не было учебных офисов, ничего совершенно не было. Мы должны были помогать прежде всего преподавателям, заполнять всякие бумажки, устраиваться на работу в Вышку, проходить всякие конкурсы, заполнять свои личные страницы на сайте. 

Поскольку Вышка устроена совсем не так, как все другие вузы, нужно было всем очень долго адаптироваться и к ней привыкать. Преподаватели, конечно, когда видели, сколько всяких бумажек, страниц, систем им надо заполнить, просто отказывались приходить читать курсы, а делать что-то было нужно, и поэтому мы должны были им ассистировать во всех этих вопросах. Ну и мы же составляли разные научные отчёты о работе факультета, всякая такая секретарская история тоже была на нас. На нас же проверяли задачки для олимпиад для поступающих в магистратуру и бакалавриат. Мы должны были их решать, искать там всякие побочные решения. Все эти вспомогательные функции мы выполняли вместе с Машей Кюсевой, моей однокурсницей, с которой мы как раз когда-то и пришли на практику к Екатерине Владимировне. И так год или полтора мы проработали менеджерами, потом мы устали и сбежали. И дальше уже я закончила магистратуру, потом училась в аспирантуре и на первом курсе аспирантуры уже начала немножко преподавать.

 

Появление магистратуры «Лингвистическая теория и описание языка»

 

— Сейчас Вы руководите магистратурой «Теория языка и полевая лингвистика» (Прим. ред.: ранее «Лингвистическая теория и описание языка»). Когда появилось эта программа магистратуры?

— На самом деле я не самый правильный человек, которого нужно спрашивать про то, когда появилась магистратура, потому что я-то как раз совсем не стояла у ее истоков. Правильный — Михаил Александрович Даниэль. Наверное, год я вспомню и, наверное, я вспомню, какая за этим стояла идеология. Идея, насколько я помню, была такая, что сначала у нас был только бакалавриат, а к тому моменту, как первый набор бакалавриата закончит четвертый курс, у нас должна быть для них магистратура. Компьютерная магистратура появилась раньше, почти одновременно с бакалавриатом, буквально на следующий год, потому что было очевидно, что компьютерная магистратура очень востребована. Таких магистратур практически нигде не было, мне кажется, даже совсем нигде на тот момент: ни в МГУ, ни в РГГУ. С теорией было, наверное, не так очевидно, потому что, в общем-то, тем, кто заканчивал специалитет пять лет, было, как правило, уже достаточно теории. Теоретическая магистратура на тот момент еще была не очень нужна, а вот когда стало ясно, что мы доводим до конца свой бакалавриат, стало понятно, что для них нужна магистратура. 

Соответственно, какой это был год… Ну, можно посчитать, что первый набор в бакалавриате, наверное, был 2011 год. Ну, вот то ли 2014, то ли 2015 год был первый набор в теоретическую магистратуру — тот же первый набор, который был первым набором нашего бакалавриата в школе лингвистики. Может быть, там был кто-то со стороны, но костяк, действительно, был из наших выпускников.

 

— Если Школа лингвистики получилась из идеи устроить программу не такой, как она была в других университетах, было ли что-то такое в программе этой магистратуры, или она опиралась на какие-то существующие?

 — Тут правильнее всего разговаривать с Михаилом Александровичем Даниэлем, поскольку автор этой программы он. Насколько я знаю, очень много в создании участвовала Татьяна Никитина, которая у нас тогда тоже преподавала и вела очень разные дисциплины. В основном, насколько я помню, формальный синтаксис, но еще что-то точно было. 

Что мы сейчас всегда рассказываем абитуриентам, и что, мне кажется, сохранилось с тех лет — в общем-то не так много этих лет прошло, и программа не очень сильно менялась в этом отношении — что идея ее сразу была в том, что она ориентирована именно на выпускников теоретического бакалавриата. То есть она не устроена так, что человек, который хочет поменять специальность, может прийти сюда и за два года магистратуры переформатироваться из условного филолога в лингвиста. С самого начала была идея, что к нам приходят люди, у которых уже есть теоретическая база, и мы даем им возможность еще два года оставаться в этом теоретико-лингвистическом комьюнити, где они могут работать в лабораториях, ездить в экспедиции, писать статьи, заниматься своими проектами и т.д., но при этом параллельно мы им даем какой-то набор маленьких курсов, которые дают возможность углубиться в какой-то один маленький сюжет. То есть основная задача здесь, вот именно у учебных курсов, это расширить кругозор тех, у кого уже есть надежная теоретическая база. Мне кажется, что с самого начала это было заложено так, и сейчас мы изо всех сил стараемся сохранять это в таком формате.

 

Почти self made stories

 

— То есть в основном к вам приходят именно с ФиКЛа или бывает, что еще откуда-то?

— В первую очередь, да, приходят выпускники нашего же бакалавриата или аналогичного бакалавриата в других вузах — хотя, конечно, это бывает реже. Но, тем не менее, приходят и из МГУ, и из РГГУ, и из некоторых других вузов тоже бывает. Еще бывает, что всё-таки приходят и те, кого мы условно называем внешними, то есть кто-то, у кого базовое образование не такое, но кто очень заинтересован в том, чтобы в это влиться. Есть очень успешные истории, когда, например, математики, или программисты, или, наоборот, филологи или лингвисты в классическом смысле слова, то есть какие-нибудь переводчики с английского, превращаются в очень хороших лингвистов-теоретиков. Таких историй довольно много. Другое дело, что, поскольку базового лингвистического образования мы не даем, как правило, такие success-stories связаны с тем, что люди очень быстро нашли для себя нишу, то есть ту область, в которой они будут развиваться; они не изучают глубоко всё на свете: морфологию, синтаксис, семантику, фонетику — они, как правило, быстро находят себе научного руководителя, с которым у них всё получается, находят себе область интересов и углубляются в нее. Получается иногда очень успешно, а дальше уже по мере необходимости они расширяют свою базу знаний и добирают то, что нужно, уже в процессе обучения.

 

Эффекты старого и нового

 

— Сейчас программа не меняется, в последние годы?

— Нет, конечно, она меняется каждый год, она вообще переменная очень. Поскольку мы даём маленькие курсы, набор этих маленьких курсов каждый год довольно разный. Ещё у нас есть одна такая идея — и вот это, возможно, немножко поменялось в процессе, по крайней мере, из того, что менялось на моих глазах — мы очень стараемся приглашать как можно больше преподавателей, которых наши студенты не видели в бакалавриате. Оказалось, что это важно, потому что, даже если преподаватель, которого ты знаешь, рассказывает тебе что-то новое, тебе всё равно кажется, что ты всё это уже слышал. С этим мы много раз сталкивались. В какой-то момент, когда к нам приходило больше абитуриентов извне, нам нужно было ловить баланс между тем, чтобы рассказывать что-то новое тем, кто уже много знает, и делать это понятно, так, чтобы поняли те, кто знает пока не очень много. И тут всегда получается такая ситуация, что нашим выпускникам в какой-то момент становится скучно, они начинают говорить, мы это уже слышали, мы это уже знаем, вас мы уже видели и так далее. И поэтому мы очень стараемся приглашать тех, кто либо вообще не ведёт в бакалавриате, либо ведёт мало. Плюс, поскольку программа англоязычная и вообще ориентирована довольно сильно на международное сообщество, мы стараемся звать специалистов из других вузов или даже из-за рубежа. Сейчас, конечно, это делать сложно в силу политических причин, это тоже немножко меняется. Но вот что поменялось, это что действительно мы в какой-то момент сознательно переключились на поиск преподавателей снаружи. Это не значит, конечно, что у нас 100% преподавателей — новые люди. Конечно, нет. Но тем не менее, мы стараемся искать кого-то, кто может быть даже про то же самое расскажет другими словами, и это создаёт совершенно другое впечатление.

 

Как быть актуальными

 

— Учитываете ли Вы, какие направления лингвистики сейчас более популярны, и пытаетесь ли Вы сделать так, чтобы по выпуске, например, выпускники магистратуры могли как-то лучше вписаться в какую-то лингвистическую моду, или нет такой идеи? 

— Наверное, такой магистральной линии, я думаю, всё-таки нет, тем более, что в лингвистике происходит обычно много всего разного в разных направлениях. Внутри каждого направления меняются моды и тренды — и то, как мы за этим стараемся следить, это, наверное, наша условно-кадровая политика. То есть мы стараемся набирать преподавателей, которые занимаются исследованиями в какой-то конкретной области, а, точнее, даже наоборот. Мы берём преподавателя, зовём, и просим его рассказать — поскольку у нас же всё-таки мини-курсы на какие-то маленькие конкретные сюжеты — про то, что ему сейчас интересно. И вот этот эффект рассказать про то, что ему сейчас интересно, обычно как раз и позволяет держаться, условно говоря, в тренде.

  

Критерий удачной экспедиции

 

— Вы часто бывали в лингвистических экспедициях. Есть ли у Вас какие-то критерии удачной экспедиции? Были ли экспедиции, которые по ним подходили? 

— Да, критерии удачной экспедиции, наверное, есть.  Мы как раз недавно обсуждали это с Дашей Чистяковой — а может, даже не только с Дашей. Мне кажется, самый главный критерий — это атмосфера в коллективе. Если все подружились за время экспедиции, если ты после экспедиции скучаешь по тем людям, с которыми ты туда ездил, то экспедиция удалась. Но это бывает не всегда: бывает так, что всё нормально проходит, никто не дерётся и не ругается, но вот ощущения того, что все на одной волне, нет. Так случается, и довольно часто — и, мне кажется, что даже, может быть, чаще бывает так, чем иначе. Тем более, что, как правило, ездит не совсем сплочённый состав. Всегда бывают новые люди, иногда бывает, что все новые. И иногда они становятся друг другу близкими более или менее сразу, то есть вы сразу начинаете друг друга понимать. А иногда нужно время для этого. Мне кажется, это самое главное.

Но помимо этого ещё один важный фактор — это, естественно, качество работы: сколько материала удалось собрать, удалось ли установить нормальный, душевный контакт с языковым сообществом, с которым ты работаешь. Нет ли у тебя ощущения, что ты издевался над людьми две недели. Хочется видеть какую-то отдачу и с их стороны, хочется видеть, что не только ты получил пользу, но и те, с кем ты разговаривал, так или иначе ее получили. И это тоже критерий очень важный: сколько удалось собрать и насколько это было болезненно для окружающих. Так что, наверное, самое главное — это сохранение человеческих отношений внутри команды и между командой и языковым сообществом, в которое ты едешь.

 

Сколько в языке способов сказать «да»

 

— Можете ли Вы рассказать немного про Ваши последние исследования?

— Та же Екатерина Владимировна нас приучила «ещё с детства» к тому, что нужно делать несколько дел параллельно. Последнее время я думаю о том, что, может быть, это не самая правильная тактика. Потому что в какой-то момент ты увлекаешься и запараллеливаешь очень много всего сразу. Но действительно делать только одно дело и правда труднее, чем хотя бы два или три одновременно. Вот это почему-то действительно работает так.

Я, может быть, расскажу сейчас про самое яркое, что меня сейчас больше всего увлекает, потому что оно самое свежее. Мы как раз в экспедиции сейчас собирали это с Полей Падалкой, мы увлеклись ответами "да" и "нет". Мне всегда казалось, что это очень банальная вещь: ну понятно — да и да, нет и нет. И, в общем-то, ясно, в каких ситуациях эти слова нужно говорить, и на разные другие языки они должны переводиться довольно очевидно. А тут мы попробовали собрать эту штуку в шугнанском, и выяснилось, во-первых, что собирать это всё не так просто. Во-вторых, что не обязательно будет один ответ "да". На самом деле, если покопать, то их находится очень много и для русского, и для разных других языков. И если для русского мы уже догадывались, что есть много способов сказать "да", то для шугнанского это было совсем неизвестно заранее. Выяснилось, что и в шугнанском способов сказать "да" по меньшей мере штук десять. Они кажутся очень похожими друг на друга внешне, звучат как "ан", "ён", "ен" и так далее. Но при этом они довольно чётко распределены функционально. И это можно описать, объяснить, чтобы не сказать, смоделировать. В общем, оказалось, что это всё очень увлекательно, и что там действительно есть тоже основа, вполне пригодная для типологии. И вообще-то пока еще совсем не ясно, как это устроено в других языках, какие там есть ограничения, какие закономерности. Целое такое неплохое непаханое поле.

— Большое спасибо за интервью!

                                                       
                                                                                                                        Интервью взяла Л.Д.Н. Финкельберг
                                                                                                                        Редакция письменной версии — Д.А.Рыжова