Истории Школы лингвистики. Владимир Файер: «Лингвистика — это что-то совершенно потрясающее»

Рассказ Владимира Владимировича Файера, доцента Школы лингвистики и до недавнего прошлого заместителя декана факультета гуманитарных наук, о жизни, работе и встречах со знаменитыми лингвистами.

 Лингвистика – это что-то совершенно потрясающее

Файер Владимир Владимирович
Заместитель декана факультета гуманитарных наук

 Интервью было записано 20 сентября 2024 г.

 Начало: школьные годы
 

— Из какого бэкграунда вы пришли в Школу лингвистики?

— Я оказался в Школе лингвистики не случайно. Несмотря на то, что я не являюсь лингвистом и в общем-то не то чтобы этим горжусь, в общем, это всё нормально и закономерно: что я, филолог, оказался среди лингвистов. И эта история берет свое начало в 1992 году, когда я закончил 10 класс. Наша учительница английского в 57-ой школе, где я тогда учился в гуманитарном классе (это был второй выпуск гуманитарного класса в 57-ой школе), Ольга Ильинична Виноградова, выпускница ОТиПЛа, как я потом узнал, позвала ребят на Летнюю лингвистическую школу. Эту школу тогда придумали два выдающихся человека: Максим Анисимович Кронгауз, который сейчас работает у нас на факультете гуманитарных наук, и Елена Владимировна Муравенко, которая, насколько я понимаю, нигде в академических структурах уже не работает, но это человек, который очень много сделал для лингвистики в нашей стране, что достойно просто отдельного разговора. Вот эти два человека придумали, что старшеклассников, которые интересуются лингвистикой, хорошо бы где-нибудь собрать и рассказать им, что это такое, потому что школьники не имеют никакого об этом представления. Если об истории, литературоведении, пусть самые превратные, но школьники получают представления, то о лингвистике нет. И вот они, отчасти для своих друзей и имея в виду своих детей, устроили это замечательное дело, этот проект, как можно было бы сейчас сказать современным языком, – Летнюю лингвистическую школу.

В 1992-ом году она впервые прошла в городе Дубна. Меня, правда, не взяли на Летнюю лингвистическую школу, потому что Ольга Ильинична – человек, для которого справедливость это не пустой звук, это очень важно. И, узнав, что некоторые ребята получили совершенно бесплатную возможность съездить в далёкий, интересный и очень дорогой поход в Находку, в Приморье (почти никто из участников похода не мог бы себе позволить купить авиабилеты в этот поход, то есть это был такой приз этим ребятам, в том числе и мне), она сказала, что, наверное, будет не очень справедливо, если эти же ребята, тем более с опозданием, потом приедут на Летнюю лингвистическую школу. И, соответственно, предполагалось, что мы, вернувшись из похода, не сможем туда отправиться. Но, поскольку я не знал, что это такое, то я, в общем-то, не особо расстраивался. А вот мама моего друга раздобыла телефон Кронгауза, позвонила ему и сказала: «Почему бы нашим ребятам не приехать к вам?». Кронгауз сказал: «Да, конечно… Опоздание, конечно, это плохо, но на денёк-полтора дня не так страшно. Приезжайте, место найдем». И в результате, как только я вместе с моим приятелем Борей, который позднее учился на филологическом факультете Московского университета, прилетел из Находки, тут же (вопреки справедливости, тут Ольга Ильинична была, конечно, совершенно права, слишком много счастья досталось нам в это лето!) наши мамы быстренько нас отправили в Дубну. И это было совершенно замечательно.

Я мало что помню, признаться, из того, что там было, но я запомнил одно, а именно, что лингвистика – это что-то совершенно потрясающее.

 Лингвистика – это то, чему не жалко посвятить жизнь. 

 Правда, нужно разбираться в математике, но больших проблем с математикой у меня не было. У нас была довольно сильная математика в гуманитарном классе 57-ой школы, и я был достаточно уверен в своих силах. Наверное, мне было бы трудновато учиться на лингвистике, но я, скорее всего, справился бы с этим. Во всем случае, экзамены в свое время я сдал и поступил на лингвистику, так же, как и на филологическую специальность, которая стала моим жизненным выбором. На Летней лингвистической школе я увидел Максима Анисимовича Кронгауза, покойного Александра Николаевича Барулина, который тогда возглавлял лингвистику РГГУ и Елену Владимировну Муравенко. Там было много прекрасных ученых и были замечательные студенты. Из тех, кого я очень хорошо помню, это Светлана Анатольевна Бурлак и Илья Борисович Иткин. На этой же школе я обзавелся замечательными друзьями, знаком с которыми и сейчас, которые греют моё сердце, друзьями, которые стали лингвистами по образованию или даже по роду занятий и призванию.

 

Выбор научного направления

 
Таким образом, в 11 классе передо мной встал выбор, чем же заниматься, куда поступать. Я в 9 уже классе понял, что я хочу заниматься древними языками, латынью. У нас была латынь, мне всё это очень понравилось. Это отдельный разговор, как такое случилось, что у меня возникло такое странное увлечение – увлечение латынью. Но выбор, конечно, был непростым. Латынь – это прекрасно, и я, в общем-то, сделал в какой-то степени свой выбор. Лингвистика – это прекрасно. Но тут в дело вмешалась ещё одна история. К нам пришел ещё один учитель литературы, который рассказывал нам о стиховедении. И я понял, что моё призвание – это заниматься стиховедением на материале древних языков. Вот такой у меня возник план в 11 классе.

Я познакомился немного с творчеством Михаила Леоновича Гаспарова, и я понял, что это то, чему я хочу посвятить жизнь. Это в чём-то созвучно лингвистике, потому что стиховедение – это такое направление, где стихотворные тексты исследуются в том числе и количественными методами, в том числе и с применением каких-то лингвистических параметров. То есть, могут быть какие-то количественные исследования в области поэтического синтаксиса и ещё чего-то такого. Есть даже лингвисты, которые считают, что стиховедение – это тоже лингвистика, и нечего филологам свои, так сказать, «грязные лапки» протягивать к стиховедению. Но я думаю, что мы можем с двух сторон эту область возделывать: и с филологической, и с лингвистической стороны, здесь, наверное, не нужно спорить о том, кто главный, кому принадлежит приоритет. Но так случилось, что у меня в школьные годы сложилось твердое желание всем этим заниматься, не потому что я какой-то такой особенно умный, а просто мне повезло учиться у таких учителей, которые так интересно, увлеченно и замечательно рассказывали о тех областях, которыми они занимаются. В этом смысле латынь плюс стиховедение – это «мэтчилось» хорошо, а лингвистика как-то немножечко оставалась сбоку. И хотя мои лучшие друзья пошли на лингвистику, я выбрал все же классическую филологию.

Я, тем не менее, к лингвистике готовился серьёзно. У меня был репетитор по математике вместе с моей подругой, которая готовилась на психфак. Мы занимались у замечательного преподавателя, который нас подтягивал по математике, это было очень здорово. Одновременно мы с моей другой подругой занимались у репетитора по английскому, которая была из РГГУ. Это была неприятная часть истории, потому что эти занятия были не очень полезны с точки зрения английского, но мы хотели повысить свою вероятность поступления, занимаясь у этого репетитора. И в итоге я поступил и туда, и туда, и выбрал классическую филологию.

Лингвистика в студенческие годы

 

Но от лингвистики никогда не отходил далеко. Я часто приходил в РГГУ. Мне тогда казалось, что РГГУ – это главное место, где происходит лингвистика в нашей стране. Там было очень весело, интересно, там были замечательные «барульники» – праздники. Что-то вроде Дня лингвистов, но только в честь Александра Николаевича Барулина. Так немножечко это было с элементом наполеонства, но всё это было очень мило, приятно. И я хорошо проводил время в обществе друзей лингвистов. Но главное было не это, а главное было то, что мои ближайшие друзья были, можно сказать, больны лингвистикой.

Они приходили ко мне, и мы ночами обсуждали то, что было у них на лекциях и на семинарах. Они рисовали мне схемы означающего и означаемого, чем языки аккузативно-номинативного строя отличаются от эргативных. Мы буквально были все этим очарованы. Из тех, кто получили эти сведения из первых рук, я назову Артемия Александровича Котова и Илью Валерьевича Свердлова. Были и другие мои замечательные друзья, которых можно упомянуть. Из не очень близких друзей, скорее, приятелей, на моём курсе учился Тимур Анатольевич Майсак, который сейчас сотрудничает, работает в Школе лингвистики. С Юрием Александровичем Ландером я буквально удивительным образом разминулся: как мы не «стусовались» в студенческие годы, я совершенно не понимаю, потому что это было прекрасно. И всё к этому шло. Ну как-то вот, наверное, слишком много учёбы было у каждого из нас, чуть-чуть не хватило на это времени. Я, конечно, очень об этом жалею, что я не побывал на концертах группы «Как волк хрипит под кустом». Это, конечно, огромная потеря для меня, но сохранилось немного архивных кадров. Может быть, если вы захотите, то сможете об этом узнать больше. В общем лингвистика всегда была где-то рядом, и это всегда было очень важно для меня.

Введение в языкознание у нас было отличное, это было достойно и интересно. Я не могу сказать, что я ходил на занятия ОТиПЛа регулярно. Такой регулярной возможности у меня, к сожалению, не было. Всё-таки классическая филология требует очень большого погружения, и сил и времени остается очень мало. Но на кое-какие занятия я, тем не менее, ходил в студенческие годы. Я помню себя на блестящей лекции Светланы Анатольевны Бурлак. Это была настолько прекрасная лекция, что я не просто запомнил то, что она там рассказывала, а кое-что из этого просто, так сказать, вошло в мой обмен веществ, и я способен пересказать кое-какие из тех идей, которые она развивала на этой лекции. И, уверяю вас, очень мало лекций в моей жизни я посетил, которые я ясно помню, и которые хотя бы частично я способен ясно пересказать. Мне кажется, что не может быть большей награды для лектора и более высокой оценки достоинства этого лектора, чем способность какого-то достаточно случайного человека четверть века спустя (мне сейчас сорок восемь лет, а тогда было примерно двадцать два года) пересказать, что было на вот этой вот одной конкретной лекции. Вот таково было и остается, конечно, доступное всем нам искусство Светланы Анатольевны. Ходил я и к Сандро Васильевичу Кодзасову – выдающемуся фонетисту, кавказоведу, блестящему лингвисту с ОТиПЛа, но это требует отдельного рассказа.

О курсовой работе с Александром Евгеньевичем Кибриком

 

И, более того, когда мы писали второй раз курсовую, на втором курсе, руководителя выбирать себе было нельзя, а на третьем курсе можно. И кого же я выбрал? Александра Евгеньевича Кибрика! У меня появилась интересная идея в разговоре с моими друзьями-психологами. Так сказать, «открылись чакры» и я понял, про что я хочу писать – это всё очень смешно, но не буду сейчас входить в подробности. Я понял, что я знаю, о чем я хочу писать, что нужно для этого сделать. И я знаю, к кому нужно идти. Только к Кибрику. Потому что здесь есть нечто лингвистическое, а эти все «замшелые» мои преподаватели, может быть, любимые, а может быть, и не очень любимые, с классической кафедры, скорее всего, всё это не поймут, будут смотреть косо, а вот Александр Евгеньевич Кибрик, он учился на классике, древнегреческий язык и латынь знает прекрасно и открыт к новым идеям и компьютерным технологиям.

Материал был древнегреческий. Я пришел к нему, Александр Евгеньевич заинтересовался всем этим, сказал: «Да, конечно, давайте, пишите». Дальше, как часто бывает у студентов, я закопался с этой работой. А работа была немаленькая. И не успевал показывать Александру Евгеньевичу какие-то черновики. В итоге только готовый вариант уже в последний день ему принес. Не получил того самого главного, ради чего старался, не получил такого вот глубокого содержательного обсуждения, не получил полезных советов Александра Евгеньевича. Но, тем не менее, этот момент, эта страница общения с великим лингвистом, – человеком, которому не только отечественная лингвистика, но, как я считаю, мировая лингвистика очень многим обязана, – эта страница моей жизни очень важна для меня, греет мою душу. Хотя это получилось всего лишь такое мимолетное соприкосновение. Таким образом, всегда лингвистика была рядом. 

В этой курсовой уже были небольшие элементы программирования. Я учился программировать. И с помощью моего вышеупомянутого друга Артемия Александровича Котова, который тем временем учился на лингвистике в РГГУ, у Барулина, писал на Turbo Pascal’е программы. Ну, то есть, сначала программу написал Тема, а потом я, учась осваивать Turbo Pascal, все модифицировал, дополнял, изменял эту программу, прикручивал к ней интерфейс. И, в конце концов, на каком-то минимальном уровне научился всё это делать. И на четвертом-пятом курсе – в те годы учились пять лет, это была одноступенчатая система высшего образования, то, что сейчас называется специалитет – я писал программы, которые что-то такое автоматически анализируют в древнегреческих стихах. Защитил дипломную работу. Кстати, среди моих рецензентов для выпускной квалификационной работы, как это сейчас называется (или дипломной работы, как это называлось тогда), был не только филолог, выдающийся Олег Дмитриевич Никитинский. По-моему, какой-то отзыв писал и Александр Владимирович Прохоров, человек, связанный с ОТиПЛом, преподававший математику лингвистам на филфаке МГУ среди других математиков.

 

О жизни после аспирантуры

 

Дальше я поступил в аспирантуру и от лингвистики далеко не уходил, не расставался с ней. Я пытался, будучи аспирантом, вести кружок по древнегреческому для лингвистов, но очень далеко это не прошло, всего лишь несколько занятий состоялось. Как-то мы не нашли такую форму взаимодействия, ну и нагрузка, конечно, тоже была очень большой у меня, и у студентов, желавших познакомиться с древнегреческим, тоже времени было немного. В общем, мы уткнулись в какие-то организационные сложности, но, тем не менее, моя идея дружбы с лингвистами, взаимодействия с ними, она всегда оставалась со мной. Мог ли я это делать или не мог, но такой позыв и такая идея была у меня всегда.

Закончилась аспирантура, диссертация не была ещё пока написана, но моё преподавание древних языков на этом не прекратилось, хотя в МГУ я перестал уже ходить. Максим Анисимович Кронгауз, который стал тогда главой лингвистов РГГУ, директором Института лингвистики, позвал меня на кафедру древних языков. Ну, или не то что бы он меня прямо помнил и позвал, я уже не помню, как в точности всё это было, но, во всяком случае, он принимал меня на работу. И мы с ним обсуждали моё участие в Летней лингвистической школе, и то, как лингвистика важна для меня. Конечно, работа со студентами-лингвистами – это то, к чему я всегда стремился. 

Я работал в РГГУ на протяжении довольно многих лет, эта история закончилась, кажется, в 2010-м, если не ошибаюсь, или в 2011-м году, точно сейчас уже трудно вспомнить. Это было немалой частью моей жизни, получается, 9 или 10 лет продолжался этот период среди моих замечательных коллег, которые тоже лингвистам преподавали разные дисциплины. Эти кафедры обслуживал не только Институт лингвистики, но и некоторые другие факультеты. Я же работал именно с лингвистами по преимуществу, и это было для меня очень важным и радостным делом. Не только древние языки, но там ещё были какие-то спецкурсы. В общем, работал со студентами-лингвистами. Эта нагрузка была в разные периоды разной, в какой-то момент она стала очень небольшой. Я работал и в других разных заведениях, но мы сейчас уже ближе подбираемся к Школе лингвистики.

 

Первый этап в ВШЭ

 

В 2010-м году был такой очень тяжёлый для меня период, который закончился тем, что в самом конце августа 2010-го года в ответ на моё резюме, на почту пришло письмо Дмитрия Михайловича Носова, заместителя декана факультета философии: «Владимир Владимирович, приходите на собеседование, есть возможность преподавать древние языки философам в Вышке». Я пришёл, меня взяли, и через два дня у меня была первая пара регулярного курса древнегреческого языка в моей жизни, которые я вёл, а потом ещё одна первая пара, ещё одна первая пара, ещё одна первая пара – четыре группы. В общем, не буду рассказывать о том, какое это было тяжёлое для меня время, но я был очень рад оказаться в Вышке и любые трудности оказались по плечу.

К концу 2010/2011-го учебного года я узнал, что скоро будет факультет филологии, а на нем будет лингвистика. Я много слышал о Екатерине Владимировне Рахилиной, но не уверен, что хорошо был с ней знаком. Я был знаком, наверное, с её супругом Владимиром Александровичем Плунгяном, если я не ошибаюсь. Я точно был знаком с их дочерью Надеждой Владимировной Плунгян, которая сейчас стала очень крупным искусствоведом, специалистом по искусству 20-го столетия, советскому, российскому искусству. Потому что Надежду Владимировну я учил в школе латыни все эти годы. Я преподавал латынь в 57-ой школе и учил многих разных замечательных людей. Так вот, как-то так сложилось, что моя кандидатура стала рассматриваться как преподаватель латыни для лингвистов.

И тоже был очень тяжёлый и трудный период, когда было непонятно, то ли я работаю у философов, то ли у лингвистов, то ли на обоих этих факультетах, то ли вообще нигде не работаю. Но этот трудный период закончился тем, что я оказался в факультете филологии ведущим курса латыни у лингвистов. И этот курс оказался (может быть не прямо сразу, не помню точно, как это произошло), но курс оказался достаточно необычным. Этот курс начался с того, что мы собрались вчетвером: двое латинистов, Мария Александровна Филиппенко, дочь великого актера Александра Филиппенко, Михаил Александрович Даниэль, Владимир Александрович Плунгян и ваш покорный слуга. И мы вчетвером стали думать, как должен выглядеть идеальный курс латыни для лингвистов. И кажется, мы его придумали. И курс, созданный по лекалам и по принципам, заложенным в этой беседе, до сих пор существует, он до сих пор ни на что не похож.

Там уже много сменилось преподавателей, которые участвовали в этом начинании. Я по-прежнему в деле и в доле. И мне кажется, что это достаточно хорошее решение, может быть не самое лучшее воплощение, но по крайней мере те идеи, которые обсуждались нашими выдающимися коллегами, Владимиром Александровичем Плунгяном, Михаилом Александровичем Даниэлем, заложенные в основу этого курса, эти идеи, конечно, не могут быть неудачными и остаются прекрасными. Эти идеи сыграли свою роль в воспитании лингвистов и в предложении им такого вот полезного, развивающего именно лингвистические компетенции курса латыни. И мы пытаемся, насколько можем, хорошо их воплощать с разными преподавателями. В разное время этот курс вели замечательные разные люди. И я всегда где-то был рядом с этими замечательными людьми. 

     Так что, если посмотреть на эту линию, то получается, что я никогда не был лингвистом, но всегда лингвистика меня интересовала, привлекала, восхищала, радовала. Я всегда этим интересовался. Не могу сказать, что глубоко погружался, но, да, что-то слышал и что-то видел. А это, на самом деле, очень важно.

 Лингвисты – это не какая-то такая секта, такая вот сангвинистическая, замкнутая, отвернувшаяся от всего мира. Лингвисты – это прекрасное, здоровое в целом и очень достойное сообщество, которое радо видеть в своей среде и филологов, и антропологов, и математиков, и программистов, и философов (у нас замечательная коллаборация на факультете философов и лингвистов) – всех тех, кто готов хотя бы отчасти заниматься столь разными вещами. 

 И я рад быть где-то вот в этой свите, в этом лингвистическом «предбаннике». В бане мне слишком жарко, я там не выдержу, и я поэтому туда не лезу. А в этом предбаннике мне тепло, уютно, и я вижу прекрасных людей, которые выходят из бани, разгоряченные своими прекрасными идеями, и что-то такое от этой высокой, значит, академической горячности принимают. Так что лингвистика всегда была где-то рядом, и я надеюсь, что я тоже сделал что-то полезное для этого сообщества.

 

Проект «Сова Минервы» и интервью с лингвистами

 

Одна из этих вещей, может быть, даже кому-то известна: дело в том, что мы, филологи-классики, в какой-то момент объединились в небольшую команду, которая собирала видеоинтервью старейшин нашего классико-филологического цеха. И когда этот проект, можно сказать, полетел, и называется он «Сова Минервы», его возглавляет Нина Владимировна Брагинская, он и сейчас продолжает работать, и я сейчас тоже продолжаю в нем работать. Так вот, когда «Сова Минервы» полетела, когда мы стали регулярно собирать эти видеоинтервью, я тут же подумал: «А как же интервью лингвистов?»  И стал тоже эти интервью заодно собирать уже в качестве своего личного персонального дела. Первое интервью, которое я взял, это было интервью Алексея Всеволодовича Гладкого, с которым меня свела судьба в 57-ой моей школе, где он одно время вел математику у гуманитариев. Прекрасный математик, человек, который очень много сделал для лингвистики, соавтор Мельчука. И, в общем, человек, чей вклад, как мне кажется, в лингвистику ещё предстоит в полной мере осознать и оценить. Так вот, он кое-что рассказывал мне, но, как я сейчас понимаю, я был слишком плохо готов к этому интервью, оно получилось в этом смысле неудачным, то есть Алексей Всеволодович отвечал на мои вопросы, но я не знал, какие вопросы правильные задавать. Это, конечно, очень печально, потому что многие важные вещи мы никогда уже теперь не узнаем. Но я не останавливался, я брал интервью у, например, Владимира Андреевича Успенского. Всё это происходило на Летней лингвистической школе.

Дело в том, что, когда я работал в Институте лингвистики, то Максим Анисимович Кронгауз, Елена Владимировна Муравенко пригласили меня выступить на ЛША. Я первый раз не смог приехать, заболел, второй раз приехал, им показалось, что я неплохо выступаю, и они оказали мне очень большую честь, пригласили меня в оргкомитет Летней лингвистической школы, где я состою в известной мере и до сих пор. Ну вот, и там я как раз ещё познакомился со многими лингвистами, которых до этого не знал. И не только с лингвистами, но и с Владимиром Андреевичем Успенским, который должен считаться одним из основателей отечественной лингвистики. Математик, ученик Андрея Николаевича Колмогорова – без этого человека лингвистика точно бы не была такой прекрасной и замечательной в нашей стране, как она сейчас есть. Без его и преподавательских, и административных, и, я бы даже сказал, каких-то подковерно-казуистических усилий, которые он потратил для того, чтобы процвела наука о языке в том виде, в котором она достойна быть в нашей прекрасной математической, в том числе, державе.

Так вот, Владимиру Андреевичу очень понравилось, как Файер берёт интервью. Он не задает никакие вопросы, а просто говорит, расскажите о своей жизни. Его это очень повеселило, и он решил, что и сам мог бы взять такое интервью. Он, сколько-то лет спустя, пригласил к себе в гости своего друга Андрея Анатольевича Зализняка и задал ему такой вопрос: «Андрей Анатольевич, расскажите о вашей жизни». Ну, а поскольку с камерой он не умел управляться, он позвал в качестве оператора меня, и я присутствовал при таком историческом событии, когда Андрей Анатольевич рассказывал. У меня было даже две камеры на всякий случай, вдруг одна сломается. И я записал это выдающееся двухдневное интервью Зализняка. Конечно, это интервью брал Успенский, я только техническую роль выполнял, но эта роль мне была дана не по тому, что я самый лучший видеооператор, а в качестве респекта, в качестве такой ответной почести, потому что Успенский именно благодаря этой нашей с ним беседе задумался о такой возможности и вот сделал мне такой ответный подарок – позвал меня быть оператором на этом интервью. Я уверен, что многие люди бы с большой радостью бы согласились и, может быть, гораздо даже более профессионально смогли бы это снять, чем я. Но вот я получил от Успенского такую награду и благодарность в виде этого.

В общем, в этом собрании есть целый ряд интервью, которые никем не видены, не опубликованы. Какие-то интервью известны и показывались. Например, интервью Александра Евгеньевича Кибрика, о котором я упоминал выше. В 2009 году мы с коллегой, которая была тогда студенткой, взяли у него такое большое довольно-таки биографическое интервью. Есть более длинное интервью, где Кибрик уже совсем старый и больной, а наше интервью, хотя он, конечно, усталый, замученный, после пар мы его поймали, но тем не менее он бодро и интересно, весело рассказывал многие замечательные вещи. Брали мы интервью с одной студенткой у Александра Николаевича Барулина, ныне покойного также человека, который внёс огромный вклад в институциональное развитие в лингвистике, создал лингвистику в РГГУ, собрал замечательных людей. Одним словом, какие-то интервью, взятые мной или с моим участием, опубликованы, известны, какие-то интервью никто особо не видел, их предстоит ещё посмотреть и осмыслить. Это тоже такой мой маленький вклад в то, что полезно для лингвистического сообщества. Не могу сказать, что я очень хорошо умею брать эти интервью, но я, по крайней мере, их беру, пока лингвисты заняты лингвистикой, у них нет времени на интервью. Это прекрасно и правильно. Они занимаются наукой, создают новые знания, а я иду за ними вслед и создаю исторические источники, по которым эти славные страницы лингвистики позднее будут описаны восторженными панегиристами или сухими историками науки.

Как менялась Школа лингвистики

 

— Какие основные изменения Школа лингвистики претерпела с момента её формирования и вплоть до сегодняшнего дня?

— Я бы сказал, что изменений было не так много. Наверное, самые существенные изменения в Школе лингвистики связаны с геополитическими вопросами. Но я уверен, что та концепция Школы лингвистики, которую придумали Екатерина Владимировна, Анастасия Александровна Бонч-Осмоловская – и в этом большое участие принимали и Михаил Александрович Даниэль, и Юрий Александрович Ландер, такие вот отцы-основатели, может быть, самые главные, которых бы я назвал таковыми, –  эта концепция остаётся, она работает. И несмотря ни на какие изменения, большие или небольшие, Школа лингвистики сохраняет самотождественность. Несмотря на то, что сначала это была половина факультета филологии, а потом стала четвертью или пятой долей факультета гуманитарных наук, Школа лингвистики остается самой собой. И это прекрасно. Потому что это совершенно замечательное, уникальное и прекрасное сообщество, которое я очень люблю. И люблю со всеми его изменениями, со всеми прежними людьми, которые там работали, со всеми новыми людьми, которые сюда приходят. 

НИС «Латынь в контексте современной лингвистики»

 

— Чем вам запомнилось обучение первого набора студентов бакалавриата фундаментальной и компьютерной лингвистики? 

 — Мне, наверное, запомнилось следующим: пожалуй, было такое отличие, которое я заметил от того, что было позже. Я придумал с помощью Михаила Александровича Даниэля (он в меньшей степени он участвовал в этом обсуждении, но тем не менее, тоже давал какие-то полезные советы) НИС, научно-исследовательский семинар, для второго курса, следующего после того, как первокурсники учили латынь. На втором курсе они могли среди каких-то вариантов выбрать мой НИС, и там набралась большая компания людей, которые были готовы что-то делать с латынью и дальше. Это было невероятно воодушевляющим опытом, я столько всего напридумывал. Но потом этот НИС как-то стал все слабее, все болезненнее, и, наконец, «умер от старости». Какие-то нынешние магистранты или аспиранты ещё помнят последние проявления этого НИСа «Латынь в контексте современной лингвистики».

Этот опыт был очень важным для меня. Как его осмыслить в контексте нашего интервью? Наверное так: лингвистика раскручивалась, расширялась, становилась все более прекрасной, и мой НИС, который сначала был неплох, всё терялся и терялся на фоне всего остального. Если сначала его качество было очень ничего на фоне других НИСов, то потом эти другие стали настолько крутыми, что этот курс, может быть, не теряя своего достойного качества, стал уже не конкурентом этим курсам. Так что я расцениваю тот факт, что этот семинар прекратил свое существование, не как какой-то свой провал, а как свидетельство торжества других замечательных преподавателей Школы лингвистики, которые смогли сделать курсы более и более высокого качества. В любом случае, я так это себе объясняю.

— Вы не думали о том, чтобы ваш НИС возродить как-нибудь?

— Нет, я не думал, потому что я тот человек, который при всём моём интересе к прошлому, я ведь античностью занимаюсь, как-то очень любит смотреть в будущее, пытаться придумывать что-то новое. В этом смысле, моё новое сейчас лежит, может быть, в большей степени в стороне от лингвистики. На сегодняшний день это так. В этом году моё новое – это то, что я впервые читаю курс античной литературы филологам. В этом смысле я возвращаюсь в большей степени к своей основной специальности. Но я очень рад, что я продолжаю оставаться среди лингвистов в Школе лингвистики. И это очень важно для меня. Я думаю, что я в какой-то степени вернусь к этому курсу когда-то в будущем. Но пока это время ещё не пришло.

 
Будущее проекта «Сова Минервы»

 

— Есть ли какие-то проекты, которые вы бы хотели реализовать в рамках Школы лингвистики в будущем? 

— Конечно. «Сова Минервы» – главный проект, который я бы хотел реализовать, я уже о нём сказал. Это не только видеоинтервью, но и их изучение и исследование. Всё-таки уже так много славных страниц наши лингвисты вписали в историю науки, что требуется потихоньку их осмыслять. Осмыслением, конечно, должны заниматься историки науки, специалисты в этой области. Но хорошо бы, чтобы сами лингвисты к этому имели какое-то отношение. Как минимум, чтобы они брали интервью у старейшин нашего лингвистического цеха. В какой-то небольшой степени я себя к лингвистам в этом смысле причисляю. Для того, чтобы потом эту историю осознать. Конечно, сейчас появились в последнее время очень важные работы, тоже построенные на интервью. Мария Михайловна Бурас сделала просто огромный шаг вперед в истории лингвистики в нашей стране. И никакие мои скромные видеоинтервью с этим шагом не сопоставимы. Но тем не менее, наверное, это то, что хотелось бы делать. если будут появляться уже старшие студенты, которые не только самой наукой готовы заниматься, но и думать о её истории. Мне кажется, что младшим студентам это вредно: младшим студентам нужно именно в саму науку погружаться. А вот старшие, которые уже погрузились, могут в качестве такого вот второго интереса заниматься и историей науки.

 
Почему это важно? И для самого сообщества это необходимо, и, мне кажется, кому-то из лингвистов это поможет избежать однобокости. Дело в том, что мне очень нравится немецкая традиция хабилитации. Когда ты пишешь сначала одну диссертацию, потом другую диссертацию в другом университете на тему, которая не должна пересекаться с первой. И ты становишься более широким специалистом, осваиваешь какие-то соседние области, что очень важно для настоящего преподавателя: не быть слишком уж однобоким. Мне кажется, что хабилитация невозможна сейчас в наших академических условиях, но, может быть, она и не так нужна. Но в преодолении однобокости важно развитие второстепенного или, скорее, третьестепенного направления. Чтобы кто-то из лингвистов также этой историей занимался. Может быть, кто-то из коллег старшего поколения примкнет к моим усилиям, поможет собрать эти интервью воедино. Может быть, объявит практику для каких-нибудь студентов, может быть, даже не лингвистов, которые бы расшифровывали и комментировали эти интервью. Может быть, для студентов-историков такая практика бы не помешала. Кто-то из них захочет заниматься историей отечественной науки, это очень полезно и нужно.

Вместе с тем важно, чтобы наши студенты ходили в гости к нашим ученым, брали у них интервью. Вот недавно умер Юрий Дереникович Апресян. Мы долго пытались организовать интервью с ним, но вместо того, чтобы дать его, он, в конце концов, видимо, как-то замученный на этот предмет, вместо этого пришел и рассказал о своей жизни публично в стенах Школы лингвистики. Это было превосходно. Когда-то я отправил в качестве какой-то практики студенток к Леониду Лейбовичу Иомдину, чтобы они взяли у него интервью, потому что не смог по времени туда прийти. Я сейчас с замиранием сердца думаю, сохранилось оно у меня или нет, потому что Леонид Лейбович только что буквально нас покинул.

Но мне кажется, важно не только то, что это интервью сохранилось и должно сохраняться, должно изучаться, но важно и то, что эти люди, может быть, даже не всегда осознавая важность этого события, поговорили в такой вот камерной обстановке с выдающимся ученым, что-то узнали от него, узнали о нем. Вот этот вот личностный фактор, конечно, очень важен. Я поэтому всегда, даже когда мог взять интервью один, и мне это было бы удобнее, я обязательно на свои интервью старался звать студентов. Не могу сказать, что для каждой или каждого из них это было каким-то большим событием, трудно сказать, так ли это, но для кого-то это точно было какой-то такой страницей в биографии, как для меня, была страница в моей биографии, что Успенский позвал меня снимать интервью Зализняка. Так что, когда я договариваюсь с кем-то из коллег в интервью, я тут же оглядываюсь вокруг, нет ли каких-то студентов, которым могло быть это интересно. Наверное, мои проекты в области лингвистики лежат где-то в этой плоскости.

 

«Лингвистический аудит» учебников латыни

 

 Конечно, хочется ещё проивести такой «лингвистический аудит» учебников латыни. Я кое-что вижу в учебниках в латыни, что не соответствует современным требованиям науки, и даже какие-то очевидные ляпы, которые остаются просто потому, что авторы учебников не знакомы с лингвистической литературой по отдельным вопросам. Где-то в латинских учебниках написано, что в русском динамическое ударение, хотя давно уже понятно, что это не так, что оно количественно-качественное – например, такой отдельный факт. Естественно, что многие даже филологи как-то не задумываются об этом, им кажется: «Ну, очевидно, динамическое ударение: сильнее же, как бы, произносится ударный слог. Что тут разбираться с этим?» А спроси фонетистов, выйдет иначе.

Так вот, конечно, здорово было бы ещё вместе со специалистами в разных лингвистических областях провести такой вот аудит, посмотреть какие-то слабые стороны учебников и, может быть, чем чёрт не шутит, написать учебник латыни, если не здорового человека, то, по крайней мере, для современного лингвиста. Да, пусть будут и старорежимные учебники, но учебник с учетом всех современных типологических представлений, наблюдений, взглядов здорово было бы, конечно, тоже создать. Но пока об этом речи не идет, зато мы с коллегами по курсу «Древние языки» в латинской его части записываем видео, в которые как раз эта современная наука, как мы надеемся, проникает. 

Чем занимаются лингвисты и почему это важно

 

— Если говорить про междисциплинарность и привлечение специалистов из иных областей науки, к примеру, истории, то как этим специалистам объяснить, что такое лингвистика, чем занимаются лингвисты и почему это важно?

 

— Мне трудно ответить на этот вопрос. Мне кажется, что в нём два разных вопроса. Первый из них: как мы вообще всем окружающим объясняем, почему лингвистика – это здорово и важно. Это один вопрос. Это, так сказать, широкой публике, на днях открытых дверей или, например, моим студентам-филологам я рассказываю, как прекрасна лингвистика. По-латыни мы идем медленнее, чем другая группа, но, когда Алексей Андреевич Козлов иногда ведёт у филологов-античников какие-то семинары, то какие-то мои подготовительные рассуждения и соображения оказываются полезными: студенты что-то ему уже могут. Так что, иными словами, большинство лингвистов в той или иной степени вынуждены объяснять окружающим, что это такое, почему это важно и почему это здорово. Что не одно и то же – нужно объяснять и то и другое. Это один вопрос, на который, как бы,не ответишь. Мы все постоянно работаем над тем, чтобы то, что нам дорого, считалось хорошим и важным у тех, кто не очень-то в этом разбирается. 

 Другой вопрос – это те люди, которые сотрудничают и работают с лингвистами, например, те историки, которые захотят разбираться с историей лингвистической науки, с этими интервью, с книгами в URSS, писать какие-то труды о лингвистике, погрузиться в неё. Таким коллегам из соседних областей (историкам, антропологам) в какой-то степени придется разбираться в этом самим. Мне кажется, важнейшая тема для социальных антропологов – это изучение типологии лингвистических экспедиций. Это невероятно важная тема, по-моему. Конечно, если бы я был социальным антропологом, я бы всё бросил и стал заниматься этим. Но у меня нет такой подготовки. Я примерно понимаю, что это, но не более того. Я знаю, что там зарыта какая-то золотая собака для социального антрополога. Но, к сожалению, сам не способен её откопать.

Хотелось бы заметить, что у меня есть одна научная публикация по истории лингвистики, публикация о создании ОТиПЛа. К сожалению, я допустил в этой публикации неточность, которая очень сильно разозлила Владимира Андреевича Успенского. Он прямо очень сердился на меня. Мне до сих пор ужасно жаль, что я его расстроил, такого человека, который мне очень дорог. Я как-то неточно сформулировал одну мысль. И эта неточность, моя неточно сформулированная мысль, поскольку соседствовала с фамилией Успенского, могла создать у читателей впечатление, что эта неточность принадлежит ему. Что и вызвало, конечно, его гнев. Такие шероховатости на стыке, наверное, неизбежны, но не снимаю с себя ответственности.

Пожелания Школе лингвистики

 

— Что бы Вы хотели пожелать Школе лингвистики на её юбилей?

 Я думаю, что нужно не останавливаться в развитии, лавировать между всеми этими айсбергами, которые посылает нам холодное море, в котором мы плывем. Я думаю, что у Школы лингвистики хорошие шансы на то, чтобы ещё долго по этому морю плыть.

 Даже если вдруг так случится, что Школа лингвистики закончится, или закончится в том виде, в котором она есть сейчас, или просто случится очередная реформа (в Вышке же всё время что-то меняется – кто знает, может быть, и это изменится), мне кажется, что тот вклад, который Школа лингвистики уже сделала в будущее, он есть, он объективно присутствует. И его из истории уже не вычеркнуть. Если бы кто-то зловредный занялся, так сказать, «выковыриванием» Школы лингвистики из нашего сообщества и всех тех прекрасных дел, которые были сделаны, то не смог бы «выковырять». 

Лингвистов в позднее советское время уже посыпали дустом, но это не помогло. И уже единственную настоящую лингвистическую кафедру на излёте советского времени ликвидировали. Кибрик и немногие его товарищи оказались, так сказать, сотрудниками враждебной кафедры, и студентов уже в полной мере, так как хотели и могли учить, им этого не давали. И что же, олимпиада по лингвистике, называемая ныне «традиционкой», хотя и замерла на некоторое время, но потом возродилась, лингвистика, недовыкорчеванная из МГУ, процвела в РГГУ и потом в МГУ снова вернулась. Так что, какие бы ни ждали трудности и препятствия в будущем, верю и надеюсь, что сообщества настолько сильные, настолько прекрасные, что даже сильные удары смогут лишь замедлить его, этого сообщества, триумфальное шествие в будущее, но не способны остановить. Так что, это — вместо пожелания.

 

                                                        С Владимиром Владимировичем беседовал Семён Косов